Сейчас в еврейском календаре протекает период, называемый “Меж теснин” – “Бейн амецарим”. Это три недели с 17-го Таммуза по 9 Ава, когда мы сосредоточены на скорби по утраченному Иерусалимскому Храму. Конечно, суть не в том, чтобы плакать о прошлом, но в том, чтобы приблизить тот момент, когда будет Храм будет вновь отстроен. Но есть некая проблема в том, что мы живём без Храма уже около 2000 лет, и уже вообще слабо себе представляем, а зачем собственно он нужен?

Сколько мы не говорим о Храме, нам трудно сегодня осознать, зачем он стоял на земле. Мы не знаем, что чувствовали люди, приходя в Храм. Что ценного было в приношение жертв?

Технически храм представлял собой систему открытых дворов, внутри самого главного из которых находилось собственно здание. В здание Храма, то самое, где находились храмовый семисвечник – Менора, золотой жертвенник, Святая святых, прихожане не заходили никогда, им предоставлялась возможность только постоять на самом краешке ближайшего двора, заглянуть в открытые ворота храмового здания. И это все. Зато самым видным сооружением в Храме был большой жертвенник – он был в главном дворе перед зданием.

Представьте себе каменный помост, покрытый известкой, размером 12 метров на 12 и высотой метра четыре. К верхней части этого жертвенника ведет пандус, по которому спускаются и поднимаются священники. На жертвеннике сжигают (не варят, не запекают, а именно сжигают) куски мяса и жира. Для придания более приятного запаха добавляют ладан. Эффект этого чада нетрудно представить, недаром одним из чудес Храма было то, что в нем ни разу не было выкидыша у беременной женщины. А ведь в любом другом месте подобный запах практически неизбежно привел бы к трагическим последствиям.

Нам сегодняшним жертвоприношение может казаться совершенной дикостью.

И, видимо, сколько бы мы не изучали устройство Храма, размеры, историю его сооружения – все это не решит главной проблемы: мы не понимаем по-настоящему, ЧТО ТАКОЕ ХРАМ! Мы можем изучать строение Храма, правила ритуалов, которые там происходили. Но это похоже на изучение книги по анатомии человека с целью понять, что такое человеческая жизнь? Что такое любовь и ненависть, привязанность и боль утраты близких?

Стоит вернуться к самому началу и попробовать осмыслить, что же такое Храм, не по книгам с формальным описанием, что где и какого размера там стояло, а что и как там ПРОИСХОДИЛО?

И первое, что мы должны понять:

Храм – это не синагога, это «Храм безмолвия».

Многие представляют себе Храм как большую синагогу — место, куда можно (и нужно!) придти помолиться. Где даже еще лучше, чем в синагоге, — потому что в Храме молятся с музыкой и хором. И где, в отличие от синагоги, в которой только раввин, есть священник — мудрый и опытный, который научит тебя правильным молитвам. Это мнение ошибочно: Храм — не синагога. Туда ходят не для того, чтобы молиться. Тем, кто оказался на территории Храма во время молитвы, приходилось идти в синагогу, которая на той территории стояла отдельно. А во время самой храмовой службы молитв не читали. Там вообще молчали. Священники ничего не говорили: они принимали жертвенное животное, делали то, что положено, — и все это молча. Разве что оркестр играл и левиты пели, но это оказывалось скорее фоном для всего этого действа. Все иностранцы, побывавшие в Храме, отмечали эту поразительную особенность. Не просто отмечали, но поражались до самой глубины души. Иерусалимский Храм можно назвать «Храмом безмолвия». В нем могли говорить все собравшиеся, разумеется, соблюдая порядок, но священники молчали все время службы. Они делали свое, предписанное Торой дело, однако никакими молитвами это дело не сопровождали. Исключений здесь ничтожно мало: благословение народа перед уходом из Храма да короткая молитва первосвященника в Святая святых в Йом кипур.

Великий еврейский поэт и мыслитель Йеґуда Ґалеви в своей книге «Кузари» пишет, что в древние времена строительство молитвенных сооружений в Израиле вообще было запрещено! Цари Израиля пресекали попытки построить синагогу или нечто подобное сразу же и на корню. А если все же построить молельню удавалось, то следующие цари такие сооружения разрушали. Но разве в те времена люди не молились?

Во времена Первого Храма люди молились по определенным поводам — по праздникам или, наоборот, в период трагических событий, вроде войны, засухи, стихийного бедствия и т.п. Но в таких случаях они просто собирались на городской площади. Это потом, после разрушения Храма, стали строить синагоги, а до того их считали неправильным проявлением религиозного чувства. Хотя бы потому, что в те времена все полагали самой правильной формой службы Богу жертвоприношение, а не молитву. Ведь если мы уж построили «малый Храм», то не позволят ли нам так же приносить там хоть маленькие, но жертвоприношения? А вот этого как раз делать было нельзя. Приносить жертвы вне Храма запрещено. Синагоги вошли в повседневность после разрушения Храма, когда всем было ясно, что эти дома предназначены для того, чтобы собраться и вместе помолиться, а вовсе не для жертвоприношений. Да и само греческое слово «синагога», равно как и еврейское бейт-ґа-кнесет ничего, кроме «дома собрания», не означает.

Так зачем же нужен Храм? Больше заповедей – важно, но не дает полного ответа.

Мы настолько отдалились от него во времени, что просто плохо понимаем происходившее в нем. Мы настолько далеки по времени от Храма, что не чувствуем в нем необходимости. Наверное, это самый страшный симптом состояния души нашего народа: мы, теоретически понимая, что Храм — необходим для всего мира и для нас, плохо ощущаем, в чем же состоит эта необходимость.

Мы только теоретически понимаем, почему во искупление некоторых наших непреднамеренных грехов следует приносить жертвы. Почти нет таких людей, кто испытывал бы желание взять барана, притащить его к храмовым воротам, возложить на него руки, как во время благословения, а потом передать священникам, чтобы те его зарезали. Мало кто понимает почему, если принести жертву всесожжения (корбан ОЛА), которая состоит в том, что, например, барашка сжигают целиком, приносящий подобную жертву станет духовно выше. Все эти реалии сегодня за пределами нашего восприятия жизни. А ведь больше в Храме нечего делать!

Возвратимся к вопросу, почему же евреи оплакивают разрушение Храма, если они, сегодняшние, в его восстановлении попросту не нуждаются? Мы живем полнокровной религиозной жизнью и без него, удовлетворяем свои религиозные потребности соблюдением кашрута, Субботы и праздников, молясь трижды в день. А еще есть Тора, в которую можно погрузиться, как в море. Неужели кто-то считает, что ему этих религиозных обязанностей мало?

Если кто-то действительно так думает, то ему Храм совершенно необходим, потому как в результате изгнания народа из своей страны и разрушения Храма мы не исполняем 171 предписывающую и 171 запрещающую заповеди. Не исполняем не потому, что ленимся или пренебрегаем, а по той причине, что их без Храма и восстановления нормальной жизни в стране просто невозможно исполнить.

Но если кто-то думает, что на вопрос, зачем нам необходим Храм, есть простой ответ, он жестоко ошибается. Мало кого может удовлетворить ответ, что Храм нужен еврейскому народу для того, чтобы выполнить еще больше заповедей, чтобы приобрести еще больше заслуг. Нет, такой ответ дается, и он является вполне легитимным… Но не в количестве заслуг еврейское счастье…

В нашем народе принято считать, что заповеди исполняют не только для предъявления своих заслуг при входе в Рай. Их исполняют скорее по другим причинам. Несколько точнее: момент расчета с Всевышним в какой-то момент настанет, и это очевидно всем. Но никак не менее очевидно, что тот, кто служит Всевышнему просто верности ради, уместней, чем пришедший со счетом: «Господи, прикажи оплатить, пожалуйста!»

Чтобы осознать, что же мы оплакиваем, нам придется отвлечься от описания внешнего устройства Храма и проводившихся там обрядов и попытаться понять, чем Храм был для тех, кто, жил в те времена.

Храмовое служение. Более глубокое понимание понятия «молитва». Три аспекта в молитве.

Первое, что замечаешь при изучении храмовой службы, это жесткое, детальное регламентирование того, кто, как и по какому поводу приносит жертвоприношения. Никакой фантазии.

Для нас вместо жертвоприношений Мудрецы установили обязанность регулярно молиться. Эти молитвы также как и жертвоприношения должны читаться в строго определенное время. И они тоже полностью регламентированы – никакой фантазии и «отсебятины», молимся по установленному тексту.

И здесь хочется напомнить о двух типах молитвы.

Первая — это та, что «от сердца», произвольное обращение к Всевышнему, которую следует читать в связи с теми или иными нуждами. Она свободна по форме, ее можно произносить на любом языке, она не имеет предписанной структуры, разве что рекомендуется такой порядок частей: вначале — прославление, потом — просьбы, потом — благодарность. Но эти рекомендации — простое указание на правила вежливости. В конце концов, если кто-то о чем-то просит царя, он тоже не начинает сразу: «А дай-ка мне». Все же есть некоторое предисловие, некая вежливость: «О, великий царь!..» — и некая вежливая форма расставания с царем. Так что это — вполне естественный совет мудрых людей.

Но ведь есть и второй тип молитвы, которая ( – именно она заменяет жертвы: «…пусть уста наши заменят жертвенных быков» (Ґошеа, 14:3)) полностью формализована в каждой своей букве. Вплоть до того, что существуют сборники, по которым можно проверить точность версии молитвенника, подсчитав количество букв в каждой части. Именно по поводу этой молитвы ведутся нескончаемые споры, чья версия точнее. И последнее легко объяснимо: это молитвы, призванные заменить храмовые жертвоприношения, приносимые от имени всего общества. Так же жестко, как зафиксирована форма жертвоприношения, зафиксировано и молитвенное служение. Понятно, что с течением времени и из-за разброса общин в диаспоре версии молитвенников несколько разошлись друг с другом, но при этом они удивительно похожи.

И все же есть третья форма молитвы, от которой в наше время осталось ничтожно мало, — та самая, относительно которой труднее всего писать, трудно объяснять, что мы делаем. Вот вопрос Талмуда: «Зачем трубят в шофар (в праздник Рош га-шана)?». Далее дается некоторое количество ответов. Но именно это действие и является исходной формой общественной молитвы по трагическому поводу. В тексте Торы не сказано, какие молитвы читать по случаю беды, но предписано трубить в шофар во время народных бедствий. Почему же именно та самая, самая древняя, самая исходная форма молитвы является самой большой загадкой? Причем она была таковой уже во времена мудрецов Талмуда и уж тем более такова она в наше время. Что случилось, что изменилось в нас настолько, что именно действие, представляющее собой начало заповеданного молитвенного обращения к Богу, является непонятным, а то, что пришло позже, — само собой разумеется?

Мы возвращаемся к загадке Йеґуды Ґалеви в его книге «Кузари»: «Ты поверишь, … что было время, когда молитвенные дома были запрещены?» Поверишь ли, что было время, когда существовала только индивидуальная, никак не фиксированная молитва, а общественной не было? Ну, разве что по праздникам.

А по трагическим поводам общественной формой обращения к Всевышнему были не молитвы по готовому тексту — евреи трубили в трубы и рога. Собирались на площадях и трубили. Как сказано в Торе: «Когда приблизится война к твоей стране, когда вас будут теснить враги, трубите в трубы, и о вас вспомнит Господь Бог ваш, и получите победу над врагом». Именно в этой фразе про трубление содержится заповедь молиться. Молиться — это не только произносить слова. Более того, молиться — это вообще не обязательно говорить что-либо!

Есть старая история про двух пьяных польских помещиков, один из которых хвастался перед другим, что у него в имении поселился еврей, который по-настоящему каждый день молится. Второй утверждал, что, мол, ничего особенного, и медведя можно научить молиться. И второй по пьяни поспорил с первым, что он за месяц научит медведя молиться.

Ему пришлось пригласить дрессировщика с медвежонком. Он объяснил дрессировщику задачу. И тот пообещал сделать.

Через месяц пришел первый помещик со своим евреем смотреть, чему научился медведь. Вывели медведя и дали ему книгу. Он действительно стал наклонять морду к страницам, мычать и переворачивать страницы. Оказалось, что дрессировщик давал медведю куски фанеры, намазанные медом. Сперва один кусок, потом два, потом три и т.д. И они были соединены как страницы книги. Медведь к этому привык. А теперь, когда ему дали книгу, он переворачивал страницы и недовольно рычал, не находя там меда.

Первый помещик усмехнулся: «Да разве он молится?! Он просто листает страницы и мычит!»

Говорят, что тот еврей, который это видел, тогда с грустью подумал: «Но ведь многие из нас делают также».

Мы тоже хорошо понимаем, что можно произносить правильные слова и при этом не молиться. Но что означает молиться, не произнося ничего?!

Звуки шофара — это та самая исходная общественная молитва, о которой говорится в Торе. С этим связано также утверждение Талмуда, что шофар должен быть не прямой, а изогнутый – Талмуд связывает это с тем, что молиться надо «согнувшись», то есть сердцем к небесам, а глазами к земле, что указывает на смирение.

Трубление в шофар можно сравнить с плачем ребенка или с воем животного. Это тоже мольба, хоть и без слов.

И вот эта бессловесная молитва – трубление в шофар, – кроме самих жертвоприношений (им сегодня соответствуют молитвы в махзоре – молитвеннике для праздничных дней), предписана Торой в Рош га-шана. Ничего удивительного в том, что следы такой же молитвы мы находим в том же Рош га-шана. Это называется «вкушением СИМАНИМ» — то есть символов: яблок в меду, чтобы год был слаще, головы рыбы или барана и тому подобное. Перед поеданием каждого из них (или только яблок в меду, в зависимости от обычая) следует произнести, в знак какого ожидаемого будущего мы это едим. Но ведь на самом деле все это говорить и не предполагалось — едим и все. Это молитва такая.

Бессловесная молитва в Храме каждый день – трубление коэнов в серебряные трубы.

Подобное этому (и на такие детали важно обращать внимание) происходило во время жертвоприношений в Храме: трубили в серебряные трубы совсем не музыканты-левиты, а священники. То есть это часть храмовой службы. Признак прост: то, что является неотъемлемой частью служения, действительно только в том случае, если это делают священники в Храме — потомки Аґарона, коэны. Ведь если бы речь шла о создании настроения у молящихся, то вполне хватило бы левитов — все же именно они составляли и храмовый оркестр, и храмовый хор. Только и без их мелодий жертвоприношение — все равно жертвоприношение, а вот трубить должны коэны.

И говорил Господь Моше так: Сделай себе две трубы серебряные … И сыны Аґарона, священнослужители, будут трубить в трубы …

Каждый день в Храме коэны трубили в трубы по меньшей мере двадцать один раз. Три раза утром, оповещая о том, что ворота уже открыты. Девять раз во время принесения утренней жертвы тамид. Девять раз во время принесения полуденной жертвы тамид. Еще девять раз, если в тот день совершалось приношение мусаф. В канун шабата в полдень раздавалось три трубных звука, дабы напомнить людям, что пора прекращать работу. Перед самым наступлением шабата в трубы дули еще три раза.

Для нас примечательны сейчас именно те трубления, которые совершались прямо во время приношения жертв. Это трубление – не предупреждение или напоминание о чем-то, не сигнал для сбора народа, а часть самого храмового служения.

И понятно, что это была не просто игра на музыкальных инструментах – такая игра не будет молитвой, также как цитирование текста молитвенника не становиться автоматически молитвой. Суть дела тут в обращении сердца к Б-гу. Святая книга Зоар называет это «внутренним неслышным голосом». Это самый возвышенный вид молитвы – крик сердца. Суть молитвы, как объясняется в наших книгах, – это не способ что-то получить от Б-га. Это способ общения с Б-гом.

Когда встречаются два близких человека, они могут попросить друг у друга что-нибудь, или поделиться друг с другом чем-нибудь. Для этого нужны слова. Но такое может быть и не только между очень близкими людьми. Мы приходим в магазин и просим что-то у продавца, обращаемся с прошениями в разные государственные инстанции и т.п. Близкие люди что-то чувствуют, просто находясь рядом друг с другом. Они рады самой возможности быть рядом. Они рады видеть друг друга.

Главное, что было дано нам в Храме – ощущение близости с Б-гом! Это и есть самый глубокий вид молитвы.

Молитва – наше национальное ремесло

Любавичский Ребе касаемо молитвы обращает внимание на комментарий Раши к тому месту Торы, когда евреи стояли перед морем, а с другой стороны к ним приближался Паро:

И громко воззвали сыны Израиля к Господу

РАШИ: и громко воззвали – переняли ремесло своих отцов. Об Авраґаме сказано: «к тому месту, где он стоял пред Господом»; об Ицхаке сказано: «вести беседу (т.е. молиться) в поле»; о Яакове сказано: «и молил Вездесущего».

Логично было бы подумать, что евреи воззвали к Б-гу из-за опасности – они испугались надвигающейся армии Паро. Но РАШИ говорит, что молитва – это просто привычная вещь у евреев. Так делали Авраґам, Ицхак и Яаков – они просто регулярно молились. Мы молимся не только тогда и не только потому, что нам что-то надо от Б-га. У нас ценится сам факт контакта с Б-гом!

Такая молитва может принимать совершенно разные формы.

Бывает, когда кто-то взывает к справедливости, видя несчастье, свалившееся на хорошего человека и множество подобных ситуаций. И это у нас не случайные отдельные моменты, мы – нация, разговаривающая с Б-гом! Это тоже причина, почему именно мы так остро переживаем, что наш Храм разрушен. Не помниться, чтобы какой-то другой народ так переживал по поводу утраты какого-то своего храма.

И по этой причине, посещение Храма, момент контакта с Б-гом – повод для настоящей душевной радости. Нас пригласил к себе домой наш Король, наш Отец!

Рабби Йеґошуа, который обсуждал рамки траура по разрушенному Храму, в конце сказал людям: «Во время веселья по случаю возлияния воды на жертвенник мы вообще не спали». Он видит потерю Храма именно в утрате особой радости. Храм – место радости.

Теперь, наша молитва – это больше похоже на звонок Папе по телефону, причем связь работает только в одну сторону – мы не слышим и не чувствуем ответа. А во времена Храма, придя в Храм человек чувствовал присутствие там Б-га!

Даже птицы и звери чувствовали, что Храм — священное место. Ни одна птица не рисковала пролетать над Храмом. Несмотря на то, что в Храме непрерывно резали животных, кропили жертвенник их кровью, в нем не было мух. Подобно тому, как птицы и звери чувствуют приближение урагана и землетрясения, как собаки ощущают появление того, что люди не ощущают, животные, птицы и насекомые чувствовали, что им здесь не место.

А нам стоит об этом помнить, когда мы читаем благословение, исполняем мицву, читаем Тору – во все эти вещи мы можем «внести немного Храма» – ощущения контакта, бессловесного общения, с Б-гом.

Пусть поскорее придет Мошиах и пусть будет отстроен Иерусалимский Храм вскоре в наши дни!

Шаббат шалом!